Шлюз номер один. Глава 1

Последний трамвай тринадцатого маршрута Бастилия – Кретейль, протащив свои желтые огни вдоль набережной Карьер, остановился на углу улицы у зеленого огонька газового фонаря, но тут же по звонку кондуктора лихо рванул вперед к Шарантону.

Позади осталась безлюдная набережная, замершая под лунным светом. Канал справа был забит баржами. Сквозь плохо пригнанный затвор шлюза с журчанием сочилась тонкая струйка воды, и это был единственный звук, нарушавший отрешенную тишину набережной под глубоким, как озеро, вечерним небом.

В темноте светились только окна двух бистро, расположенных друг против друга на углах улицы. В одном пять человек молча, без всякого азарта играли в карты.

Трое из них в матросских или лоцманских фуражках, подсевший к ним хозяин – без пиджака.

В другом бистро было всего трое посетителей. Они не играли, а мечтательно созерцали стопки с виноградной водкой. От серого, пропахшего табаком воздуха клонило в сон. Черноусый содержатель бистро в синей тельняшке то и дело зевал и прикладывался к своей стопке.

Прямо перед ним сидел небольшого роста угрюмый старик, распахнутый ворот рубашки открывал широкую, заросшую желтоватыми, как перележавшее сено, волосами грудь. Казалось, старика что‑то гнетет, но, возможно, он был мрачен по натуре или просто пьян. Его светлые зрачки были прикованы к мутной жидкости в стопке; временами он покачивал головой, словно соглашаясь с тем, в чем, видимо, мысленно пытался себя убедить.

Ночь и тишина окутали все вокруг. За бистро вдоль набережной тянулся ряд домишек с крохотными палисадничками, но их уже поглотила тьма. За ними, несколько на отшибе, высился семиэтажный дом, старый, прокопченный, слишком узкий при его высоте. На втором этаже сквозь закрытые жалюзи чуть пробивалась тонкая полоска света.

Напротив дома, на самом берегу канала, громоздились кучи песка и камня, стояли портовые краны, валялись пустые тачки.

Глубокую тишину ночи нарушала чуть слышная музыка. Она доносилась из прятавшегося за семиэтажным домом деревянного строения с вывеской «Танцы».

Там уже не танцевали, да и вообще зал был пуст, если не считать толстой хозяйки, которая сидела и читала газету, время от времени привставая, чтобы бросить в механическую пианолу еще пять су.

В бистро старый волосатый речник с трудом поднялся, оглядел стопки и вынул из кармана горсть мелочи.

Пересчитал монеты, положил, сколько полагалось, на гладкую столешницу, молча поднес руку к козырьку и, маневрируя между столиками, направился к двери.

Двое других посетителей переглянулись. Хозяин подмигнул. Рука старого речника нерешительно пошарила в пустоте, потом ухватилась за дверную ручку.

Затем на улице послышались его шаги. Звук был странный, словно старик шел по мостовой, под которой была пустота. Сделав три‑четыре шага, он останавливался, то ли не зная, куда дальше идти, то ли просто, чтобы устоять на ногах. Дойдя до канала, он натолкнулся на парапет, потом поплутал среди каменных лестниц и в конце концов оказался на разгрузочной площадке.

В лунном свете отчетливо читались названия барж.

Ближайшая, с которой вместо сходней на край набережной была перекинута доска, называлась «Золотое руно».

Позади, справа и слева, в пять, по меньшей мере, рядов теснились другие баржи: одни в ожидании разгрузки, другие – в очереди к воротам шлюза, готовые пройти через них с первыми лучами солнца.

Оставшись в одиночестве перед лицом безмолвной вселенной, старик громко икнул и ступил на доску, которая тут же прогнулась. Он уже дошел до середины доски, как вдруг решил повернуть обратно. Ему почти удалось развернуться, но тут его сильно качнуло, он выгнул спину, пытаясь удержать равновесие, но не сумел и рухнул в воду, однако успев ухватиться за доску.

Старик не звал на помощь, вообще не издавал ни единого звука и только беспомощно и как‑то вяло бился в воде, так вяло, что даже плеска почти не было слышно.

Он перебирал руками по доске, пытался подтянуться и вскарабкаться на нее, но это ему все никак не удавалось.

Парочка, подпиравшая каменную стенку набережной, замерла, вслушиваясь в странные звуки, доносившиеся от баржи. Где‑то в Шарантоне просигналил автомобиль.

И вдруг мертвую тишину разорвал истошный крик, почти безумный вопль. Это в смертельном ужасе, раздирая себе глотку, надсаживался тонущий старик. Движения его стали порывистыми, он как одержимый бил ногами по воде, и вода вокруг него клокотала.

На соседней барже завозились. Сонный женский голос сказал:

– Сходи‑ка посмотри.

Набережная ожила. Тишина ночи наполнялась звуками. Захлопали двери – на баржах и вверху, на берегу, у обоих бистро. Парочка оторвалась от каменной стены, и молодой человек громко окликнул:

– Эй, где вы там?!

Потом прислушался и побежал на крик. Сверху, на набережной, тоже послышались голоса, люди перегибались через парапет, спрашивая друг друга:

– Что там такое?

Молодой человек на бегу крикнул:

– Что‑то там в канале!

Его девушка, стиснув руки, осталась на месте, не осмеливаясь ни подойти ближе, ни отбежать подальше.

– Вон он! Скорей сюда!

Крики и стоны слабели, переходя в хрип. Молодой человек увидел руки, судорожно вцепившиеся в доску, и торчащую из воды голову, но не знал, как подступиться к утопающему, и только повторял:

– Сюда! Скорей сюда!

Кто‑то равнодушно заметил:

– Это Гассен.

Подоспели еще семь человек: пятеро из одного бистро, двое из другого.

– Давай, давай! Бери за ту руку, а я за эту!

– Эй, осторожнее там, на доске!

Доска и впрямь угрожающе прогнулась. Из люка баржи показалась фигура в белом, с распущенными светлыми волосами.

– Держишь его?

Старик уже не хрипел, но сознания не лишился. Он смотрел в пространство, словно ничего не понимая, и не делал ни малейшей попытки помочь своим спасителям.

Наконец его вытянули из воды. Он совсем ослаб, до берега его пришлось волочить.

Фигура в белом вышла на мостки. Это была совсем молоденькая босая девушка в длинной ночной рубашке, и в лунном свете сквозь ткань просвечивало ее голое тело. Она постояла, глядя на уже успокоившуюся поверхность воды, как вдруг заметила в глубине какое‑то неясное пятно, почти бесцветное, похожее на огромную медузу. Девушка вгляделась и вдруг пронзительно закричала.

Люди, столпившиеся вокруг спасенного старика, повернулись на крик и, оставив старика, вновь побежали к барже.

– Эй, что там еще?!

– Тащи багор!

Девушка в ночной рубашке схватила багор и протянула с палубы речникам. И тут почему‑то все разом изменилось: люди, обстановка, даже ночной воздух – он вдруг похолодел, откуда‑то налетел слабый ветер.

– Нащупал?

Багор погрузился в воду, но не зацепил страшную бесформенную массу, а лишь слегка задел ее, оттолкнув еще дальше. Кто‑то плашмя растянулся на доске и стал шарить рукой в воде, силясь дотянуться до всплывавшей на поверхность одежды.

На баржах в ночной тьме угадывались неясные фигуры стоящих людей, они молча ждали.

– Ухватил!

– Тяни поосторожней!

Из воды вытягивали утопленника, толстого, тяжелого, обмякшего. С далекого буксира кто‑то крикнул:

– Что, мертвый?

Девушка в ночной рубашке смотрела на людей, укладывавших вытащенное тело на камни мостовой в метре от старика. Она, казалось, была в полном недоумении, брови ее вопросительно изогнулись, глаза округлились, все лицо застыло, и только губы мелко дрожали.

– Господи, да это же Мимиль! – раздалось с набережной.

– Дюкро!

Толпа вокруг двух распростертых тел тревожно и растерянно загудела. Похоже, всех сковал страх.

– Надо немедленно…

– Да, да, я пошел.

Сразу двое побежали к шлюзу, забарабанили в дверь.

– Скорей! Аппараты! Это Эмиль Дюкро!

Эмиль Дюкро… Мимиль… Дюкро… Эти слова перелетали с баржи на баржу, и люди спешили на берег.

Хозяин бистро, ни на секунду не останавливаясь, поднимал и опускал руки утопленника.

Про старика забыли. Никто не обратил внимания, как, загороженный со всех сторон ногами, которые то и дело его задевали, он приподнялся и обвел все вокруг оторопелым взглядом.

Прибежал смотритель шлюза. Кто‑то кубарем скатился по лестнице перед спускавшимся по ней полицейским.

На третьем этаже высокого дома открылось окно, и из него высунулась женщина в ореоле света, лившегося от розового шелкового абажура.

– Мертв? – то и дело осведомлялись в толпе.

Шлюзовщик установил аппарат искусственного дыхания, и тот заработал с ритмичным шумом.

Вокруг царил хаос, слышались невнятные слова и негромкие распоряжения, скрипел гравий под тяжелыми шагами. А старик тем временем приподнялся на руках, встал, пошатнулся и, с трудом удерживаясь на ногах, уставился на утопленника.

– Он меня схватил! Там, в воде!

Старик все еще был пьян, тяжело дышал, от него густо несло перегаром.

– Не хотел меня отпускать, скотина.

Его слушали с недоверием. Девушка в белом попыталась закутать его шею шарфом, но он оттолкнул ее.

Не трогаясь с места, старик напряженно думал, словно не веря в собственные слова.

Кто‑то принес бутылку водки и протянул ему стакан, но тот лишь расплескал чуть ли не половину. Он не сводил глаз с утопленника и все время что‑то бормотал.

Наверху остановилась машина. Все уставились на полицейских и врача, спускавшихся по лестнице. В отличие от двух жандармов, уже находившихся на месте происшествия, вновь прибывшие сразу взялись за дело: оттеснили толпу и инспектор в штатском начал опрос очевидцев. Он подошел к старику, на которого ему указали, но допрашивать того не имело смысла: бутылка водки уже была пуста и старик тупо смотрел на окружающих.

– Это ваш отец? – спросил инспектор у девушки в ночной рубашке.

Она никак не могла взять в толк, чего от нее хотят: слишком многое обрушилось на нее разом.

Подошедший хозяин бистро пояснил:

– Гассен налакался до беспамятства, вот и поскользнулся на доске.

– А этот?

Доктор тем временем возился с утопленником.

– Это Эмиль Дюкро. Вы не слышали про Дюкро?

Все здесь вокруг – его. И буксиры, и краны, и склады.

А живет он вон в том высоком доме, на втором этаже.

– И на третьем тоже, – добавил кто‑то ехидно.

Этот ехидный тон, видимо, не понравился инспектору, и он переспросил. Речники замялись, потом стали объяснять:

– На третьем у него тоже кто‑то есть. Вроде тоже как семья, отдельная.

Окно в розовой комнате на третьем этаже захлопнулось, штора опустилась.

– Домашним сообщили?

– Нет, ждали, когда все прояснится.

Врач наклонился к уху инспектора:

– Придется сообщить комиссару. У него на спине ножевая рана. В воду сбросили потом.

– Он мертв?

Утопленник словно только и ждал этого вопроса. Он вдруг открыл глаза, глубоко вздохнул и изверг целый каскад воды.

Толпа зашумела. Полицейские кинулись наводить порядок, вновь оттесняя собравшихся.

Тем временем старик Гассен, так и не выпустив из рук бутылку, сделал три неверных шага, остановился в ногах у Дюкро и стал ему что‑то говорить, едва раскрывая рот, еле ворочая языком, так что никто не мог разобрать ни слова.

– Отойди‑ка подальше! – крикнул доктор и сердито отпихнул старика.

На набережной остановилась еще одна машина.

Из нее в сопровождении сотрудников вышел комиссар полиции. Выслушал инспектора, подошел к Дюкро.

– Может давать показания?

– Попробуйте, – ответил доктор, – риска нет.

– Полагаете, он уже вне опасности?

Ответил на вопрос сам пострадавший, Эмиль Дюкро – он усмехнулся. Правда, ухмылка вышла странная, больше похожая на гримасу, но все поняли, что это и есть ответ на поставленный вопрос.

Комиссар в некотором замешательстве поздоровался с ним, приподняв шляпу.

– Рад, что вам лучше.

Комиссар чувствовал себя неловко – больно уж тягостно разговаривать с человеком, распростертым у твоих ног и вперяющим взгляд в небо, да еще когда с ним возятся спасатели.

– На вас было совершенно нападение? Можете вспомнить, где именно вас ранили и столкнули в воду?

Изо рта пострадавшего все еще толчками извергалась вода. Эмиль Дюкро не спешил с ответом и вообще не делал попытки заговорить. Вдруг он слегка повернул голову: в поле его зрения попала девушка в белой ночной рубашке, и он проводил ее взглядом до самых сходней.

– Вы помните, что произошло?

Дюкро молчал. Комиссар отвел доктора в сторону.

– Как вы думаете, он понимает, что я говорю?

– Вроде бы да.

– И все же…

Они стояли спиной к Дюкро и вдруг с изумлением услышали его голос.

– Больно…

Все тут же к нему повернулись. Он явно сердился, но все‑таки сделал над собой усилие, чтобы договорить. С трудом пошевелив рукой, он пробормотал:

– Хочу домой…

И попытался жестом указать на семиэтажный дом.

Комиссар был раздосадован и не знал, на что решиться.

– Извините, что вынужден настаивать, но я исполняю свой долг. Видели вы, кто на вас напал? Узнали их?

Может быть, они еще не далеко ушли.

Их глаза встретились. Эмиль Дюкро смотрел твердо и спокойно, однако ничего не отвечал.

– Дело подлежит расследованию, и прокуратура, разумеется, потребует от меня…

Но слова повисли в воздухе, потому что в эту минуту произошло нечто совсем неожиданное:

– Домой! – яростно заревел Дюкро.

И всем сразу стало ясно, что любое возражение лишь еще больше выведет его из себя, что у него уже вполне достаточно сил, чтобы вскочить и затеять потасовку.

– Осторожнее! – вскрикнул врач. – Рана может открыться!

Но этот колосс с бычьей шеей лишь отмахнулся: он не желал больше валяться на земле среди зевак.

– Что ж, доставьте его домой, – покорно вздохнул комиссар.

Со шлюза принесли носилки. Но Дюкро только брюзжал и лечь на них категорически отказался. Пришлось нести его просто так, держа за руки, за ноги, за плечи. Пока его поднимали, он со злостью оглядывал толпу, и люди поспешно расступались, потому что тут все его побаивались.

Когда переходили улицу, комиссар остановил процессию.

– Минутку, я обязан сперва предупредить его супругу.

Он стал звонить в дверь.

А в это время горстка речников, выбиваясь из сил, тащила по сходням на «Золотое руно» мертвецки пьяного старика Гассена. В довершение неприятностей тот свалился на набережной, разбил бутылку, с которой не расставался, и осколком порезал себе руку.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства