Покойный господин Галле. Глава 11. Коммерческая сделка

Мегрэ повернулся к Сент‑Илэру спиной, и тот больше не притворялся. Лицо его теперь выражало тоску и ненависть одновременно, но вместе с тем и некоторую уверенность.

– Чего вы ждете?

Сент‑Илэр перелез через подоконник, прошел к воротам на крапивной дороге и так медленно исчез в парке, что слегка встревоженный комиссар стал прислушиваться.

В этот час со стороны набережной были видны отсветы с террасы, доносился звон ножей и вилок, сопровождаемый негромкими голосами постояльцев гостиницы.

Внезапно по другую сторону стены закачались ветки.

Было так темно, что Мегрэ скорее угадал, чем увидел силуэт Сент‑Илэра наверху.

Снова послышался шум ветвей. Сент‑Илэр вполголоса произнес:

– Хотите его взять?

Комиссар пожал плечами и не сдвинулся с места, а его собеседнику снова пришлось перелезать через подоконник.

Зайдя в комнату, Сент‑Илэр прежде всего положил оружие на стол. Он был спокоен. Выпрямился. Почти непроизвольно дотронулся до плеча Мегрэ. И все‑таки в этом жесте чувствовалась какая‑то неловкость.

– Что вы скажете насчет двухсот тысяч? – спросил он у Мегрэ и кашлянул, пытаясь скрыть смущение. С одной стороны, он стремился изображать уверенного в себе вельможу, но с другой – чувствовалось, что он испытывает неловкость, а в горле его стоит ком. – Может быть, двухсот мало?

Тогда, скажем, триста?

Увы! Когда Мегрэ без гнева с едва заметной иронией спокойно посмотрел на него, Сент‑Илэр стушевался, отошел назад и осмотрелся, словно желая на что‑то опереться.

Он внезапно переменился, даже сумел ухмыльнуться, хотя лицо его пылало, а глаза блестели от возбуждения.

Роль была ему не по плечу. Теперь он старался изобразить эдакого циника.

– Не хотите? Тем хуже для вас. Впрочем, я слишком наивен. Что вы можете сделать? Ведь существует срок давности…

Это прозвучало фальшиво и неестественно: рядом с Сент‑Илэром Мегрэ казался особенно спокойным и уверенным в себе.

Комиссар казался огромным. Когда он ходил по небольшой комнате, задевая головой лампочку, его силуэт заполнял весь прямоугольник окна, как на портретах средневековых мастеров, где сеньорам с пышными рукавами‑буфами словно бы тесно в узких для них рамках.

Он не спеша продолжал наводить порядок в комнате.

– Вы ведь знаете: я не убивал, – горячился Сент‑Илэр.

Он вытащил из кармана носовой платок и громко высморкался.

– Садитесь! – приказал Мегрэ.

– Лучше я постою.

– Садитесь.

Он подчинился, как испуганный ребенок, когда комиссар повернулся к нему. Глаза у него бегали, а на лице можно было прочесть, что он жалеет о содеянном и с радостью повернул бы события вспять.

– Полагаю, – проворчал Мегрэ, – нет необходимости вызывать сюда инспектора из Невера, чтобы он опознал своего старого приятеля Эмиля Галле? Да я докопался бы до истины и без его помощи. Ушло бы больше времени, только и всего. Мне уже давно казалось, что в этой истории что‑то не клеится. Вам этого не понять. Когда все вещественные доказательства только запутывают дело вместо того, чтобы его упростить, значит, все они подтасованы. Концы с концами не сходятся. Комната с окнами во двор и стена.

Синяк на левом запястье и потерянный ключ. И даже сами подозреваемые. Все трое. Но особенно сам Галле – и мертвый, и живой. Если бы не объявился инспектор по косвенным налогам, я сам разузнал бы подробнее о прошлом покойника. Добрался бы до лицейских лет и узнал правду.

Кстати, вы, наверное, недолго учились в лицее в Нанте?

– Два года. Меня исключили.

– Черт побери! Вы играли в футбол. И наверное, бегали за девушками? Это сразу же показалось мне странным. Посмотрите на эту фотографию. Ну посмотрите же! В том возрасте, когда вы перелезали через стену лицея и бегали на свидания с подружками, этот бедняга уже лечился. Мне пришлось бы хорошенько потрудиться, чтобы собрать необходимые доказательства. И все‑таки я был уверен: этому человеку срочно нужны двадцать тысяч франков, и он приехал в Сансер только для того, чтобы потребовать их у вас.

И вы встречались с ним дважды. А вечером следили за ним, спрятавшись за стеной. Вы подозревали, что он покончит с собой, правда? Может быть, он даже грозил вам этим?

– Нет. Просто он показался мне крайне возбужденным.

Днем он говорил прерывающимся голосом, и я боялся, что…

– Вы отказались дать ему двадцать тысяч?

– Я не мог поступить иначе, тогда это повторялось бы снова и снова. В конце концов я остался бы без гроша.

– О том, что он должен получить наследство, вы узнали в Сайгоне у своего хозяина‑нотариуса?

– Да, к моему патрону явился странный клиент, старый маньяк, проживший в джунглях больше двадцати лет. Белых людей он видел не чаще чем раз в три года. Здоровье его совсем расшаталось из‑за приступов лихорадки и употребления опиума. Я присутствовал при их разговоре.

«Я скоро подохну, – он так и сказал, слово в слово. – И я даже не знаю, есть ли у меня где‑нибудь родные. Может, и остался еще один Сент‑Илэр, но вряд ли. Когда я уезжал из Франции, он выглядел таким дохлым, что, наверное, уже загнулся. Если у него были дети и вы сумеете их разыскать, пусть они станут моими законными наследниками».

– Значит, вы уже тогда мечтали быстро разбогатеть? – задумчиво произнес Мегрэ.

И в этом стоявшем перед ним испуганном человеке, потном от волнения, комиссар увидел веселого пройдоху, начисто лишенного угрызений совести, готового разыграть шутовскую свадьбу, лишь бы добиться молоденькой туземки.

– Продолжайте.

– Мне все же пришлось вернуться во Францию. Из‑за женщин. – Я слегка перестарался. Против меня ополчились мужья, братья, отцы. Я решил разыскать кого‑нибудь из Сент‑Илэров, и это оказалось непросто. Я напал на след Тибюрса в лицее в Бурже, но там не знали, что с ним стало.

Мне сказали, что он угрюмый, замкнутый молодой человек, что в лицее никогда ни с кем не дружил.

– Да, – усмехнулся Мегрэ, – ведь у него не было ни гроша в кармане, только обучение в лицее было оплачено до конца.

– Поначалу я задумал разделить с ним наследство, еще не зная, как именно. Но скоро понял, что разделить будет труднее, чем забрать все целиком. Я ровно три месяца пытался напасть на след и отыскал его в Гавре, где он хотел наняться стюардом или переводчиком на корабль. У него оставалось десять или двенадцать франков. Я предложил ему выпить и потом стал осторожно выспрашивать. Отвечал он односложно. Чего только он не перепробовал: служил воспитателем детей в каком‑то замке, корректором в типографии в Руане, разносчиком книг. Он уже тогда выглядел нелепо со смешной реденькой рыжеватой бородкой и в старомодной визитке… Я поставил на карту все. Рассказал ему, что хочу разбогатеть в Америке и что там самое главное, особенно если дело касается женщин, иметь какой‑нибудь дворянский титул. Я предложил купить у него имя.

У меня было немного денег: мой отец, конеторговец в Нанте, оставил мне небольшое наследство. Я заплатил тридцать тысяч франков за право называться Тибюрсом де Сент‑Илэром.

Мегрэ взглянул на фотографию, смерил с головы до ног собеседника, посмотрел ему прямо в глаза, и тот заговорил снова с преувеличенной горячностью.

– Разве финансист поступает иначе, скупая ценные бумаги по двести франков в расчете, что через месяц он продаст их в пять раз дороже? Я ждал этого наследства четыре года. Сумасшедший старик там, в джунглях, все не собирался умирать. А я, лишившись денег, подыхал с голоду.

Мы с Тибюрсом были почти ровесниками, оказалось достаточным просто поменяться документами. Ему не следовало теперь появляться в Нанте, где он мог встретить кого‑нибудь из моих знакомых. Я же вообще не принимал никаких мер предосторожности. У Тибюрса никогда не было друзей, это ему только мешало. Разве нормально, что разносчик книг носит звучную фамилию Сент‑Илэр? И вот наконец я прочел в газетах маленькую заметку – объявление о наследстве с просьбой, чтобы те, кто имеет на него право, заявили о себе. Вы считаете, я нечестно заработал этот миллион двести тысяч франков, оставленные одичавшим стариком?

К нему вернулся былой апломб. Молчание Мегрэ только подбадривало его; еще немного, и он начал бы подмигивать комиссару.

– Само собой разумеется, Галле, который тем временем женился и отнюдь не купался в золоте, прибежал ко мне и принялся меня упрекать с таким воинственным видом, что я на минуту испугался, а вдруг он решил меня убить. Я дал ему десять тысяч франков, он поломался, но в конце концов взял. Через полгода он пришел снова. Потом еще раз. Он угрожал, что скажет всю правду. Я пытался доказать ему, что тогда мы понесем одинаковое наказание. Более того, у Галле ведь была семья. Мне показалось, что он побаивается своих новых родственников. Понемногу он сбавил тон. Он заметно постарел. Потрепанная визитка, землистый цвет лица, круги под глазами. Мне было его жаль. Он вел себя, как попрошайка. Сначала всякий раз требовал с меня пятьдесят тысяч франков и клялся, что это в последний раз. Потом уходил, получив от меня одну или две тысячи. Подсчитайте‑ка, какая сумма наберется за восемнадцать лет! Повторяю вам, если бы я поддался на его уговоры, то в конце концов остался бы без гроша. Но я‑то работал! Я постарался выгодно вложить деньги, превратил всю окрестную землю вверх по течению реки в виноградники. А он тем временем внушал своим родственникам, что разъезжает в качестве представителя какой‑то торговой фирмы, а на самом деле вымогал деньги. Он быстро вошел во вкус. Знаете, он ходил по домам под именем господина Клемана. Скажите, как я должен был поступить?

Голос его стал громче. Незаметно для себя он встал с места.

– В ту самую субботу он потребовал сразу двадцать тысяч. Даже если бы я захотел дать ему такую сумму, я не смог бы этого сделать, потому что банк был закрыт. А потом, повторяю, я уже достаточно заплатил, вам не кажется?

Я напомнил ему об этом и назвал его кретином. Он снова заладил свое, когда пришел ко мне днем, жалкий донельзя.

Человек не имеет права так унижаться. Надо рисковать!

Выиграть или потерять все! Нужно все‑таки сохранять какую‑то гордость.

– Вы и ему это сказали? – прервал Сент‑Илэра Мегрэ неожиданно мягким голосом.

– А почему бы нет? Я надеялся немного подбодрить его.

Предложил ему пятьсот франков.

Облокотившись на камин, комиссар придвинул к себе портрет покойного.

– Пятьсот франков… – повторил он.

– Я предъявлю вам свою записную книжку, где я отмечал все расходы, и докажу, что в общей сложности он вытянул из меня двести тысяч франков. Вечером я был в парке.

– Вам было не по себе.

– Я нервничал, сам не знаю почему. Вдруг возле стены послышался шум. Потом я увидел его. Он что‑то прилаживал в ветвях дерева. Сначала я подумал, что он собирается сыграть со мной какую‑то шутку. Но он сразу исчез. Я влез на бочку. Он вернулся к себе в комнату и стоял около стола, лицом ко мне. Он не мог меня видеть. Я не понимал, в чем дело. Клянусь вам, в эту минуту я испугался. Выстрел раздался в десяти метрах от того места, где я стоял, а Галле не пошевелился. Только его правая щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно чего‑то ждал.

Мегрэ взял с камина пистолет. К нему все еще была привязана металлическая крученая струна от гитары, какими пользуются при ловле щук. Под дулом была прочно приделана жестяная коробочка, прикрепленная к спуску проволокой.

Мегрэ открыл ногтем коробочку и обнаружил механизм, похожий на тот, что свободно продается в магазинах фотопринадлежностей: им пользуются, если нужно снять самих себя. Достаточно завести пружину, и через несколько секунд она срабатывает. Но у Галле пружина была тройная и, следовательно, должна была вызвать три выстрела.

– Пружину, должно быть, заело после выстрела, – медленно глуховатым голосом протянул Мегрэ.

И он вспомнил последние слова своего собеседника:

«Только правая щека у него стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно ждал чего‑то».

Он ждал двух других выстрелов, черт побери! Он был уверен в надежности своего механизма и не сомневался, что хотя бы одна из трех пуль точно попадет в цель.

Но две другие так и не вылетели из ствола. Он вынул из кармана нож. Его бил озноб, когда он приставил лезвие к груди. Он упал плашмя. Разумеется, он умер. Сначала я подумал, что это месть, что, должно быть, он оставил какие‑то бумаги; из них все станет известно, и, возможно, меня даже обвинят в убийстве.

– Осторожный вы человек! Хладнокровный, этого не отнимешь. Вы отправились на кухню за резиновыми перчатками.

– А зачем мне было оставлять в комнате отпечатки пальцев? Я прошел через ворота. Положил ключ в карман.

Но мои поиски были напрасны. Он сам сжег все бумаги.

Мне было страшно. Меня пугали его открытые глаза. Я так торопился вырваться оттуда, что забыл запереть ворота на ключ. Как бы вы поступили на моем месте? Раз уж он все равно умер… Еще больше я испугался в тот день, когда, играя в карты у нотариуса, узнал, что пистолет снова выстрелил. Я пошел туда, чтобы подробнее все рассмотреть. Я не решился дотронуться до пистолета, потому что он послужил бы неоспоримым доказательством моей виновности, вздумай вы меня подозревать… Это был шестизарядный пистолет. Я понял, что пружина, которую заело во время вспышки, сработала неделю спустя под действием жары.

Но ведь там должны были еще остаться три патрона, не правда ли? С тех пор я беспрерывно брожу по парку, прислушиваюсь. Вот и сейчас, пока мы с вами находимся в этой комнате, я стараюсь не подходить к столу.

– Но меня вы не остановили. Вы бросили ключ в траву, когда я пригрозил вам обыском.

Клиенты гостиницы после ужина гуляли по дороге. В комнату доносились их размеренные шаги. Из кухни слышался звон тарелок.

– Мне не следовало предлагать вам деньги…

Мегрэ чуть было не расхохотался, и, наверное, не сумей он сдержаться, смех его испугал бы кого угодно. Стоя перед своим приземистым собеседником, Мегрэ взирал на Сент‑Илэра одновременно свирепо и добродушно; он покачивал рукой, словно собирался схватить его за горло или размозжить ему голову об стену.

И все‑таки в самозваном Сент‑Илэре, в его желании оправдаться, обрести былую самоуверенность было что‑то жалкое. Заурядный мелкий жулик, у которого даже не хватало смелости продолжить свое пусть даже до конца не осознанное жульничество.

А он еще хорохорился! Но при каждом движении комиссара он делал шаг назад. Если бы Мегрэ поднял руку, он, наверное, сам рухнул бы на пол.

– Имейте в виду, если его вдова в чем‑то нуждается, я готов ей помочь, разумеется, без огласки.

Он знал, что существует срок давности. И тем не менее он не был спокоен. Он дорого дал бы за доброе слово комиссара, который играл с ним, словно кошка с мышкой.

– Покойный сам о ней позаботился.

– Да, я читал об этом в газете. Страховка в триста тысяч франков. Невероятно!

Мегрэ не сумел сдержаться.

– Невероятно, не правда ли? Человек, не имевший в детстве ни гроша даже на самые скромные развлечения… Вы знаете, что такое лицей? В Буржском учатся сыновья высокопоставленных особ со всей Центральной Франции. Сент‑Илэр – прекрасная фамилия. Такая же старинная, как и у остальных. Вот только имя смешное – Тибюрс. А он, хотя всегда был сыт и учился в лучшем лицее, не мог купить себе даже плитку шоколада, свистульку или воздушный шарик, как все мальчишки. Во время перемен сидел один в углу. Его жалели, наверное, только воспитатели, такие же бедняки, как и он. Он ушел из лицея, продавал книги. Его единственное достояние – звучная фамилия, пиджачок да больная печень впридачу. Ему даже нечего заложить в ломбард. Но у него есть громкое имя, и однажды ему предлагают продать его. Но и после этой сделки нищета не отступает. Только имя другое. Под фамилией Галле он поднимается на ступень выше: средний достаток. Он может есть и пить в свое удовольствие, но новая семья обращается с ним, как с паршивой овцой. У него жена, сын. Но оба они попрекают Галле его жалким положением, неумением заработать деньги, стать генеральным советником, как его свояк. Цена имени, которое он продал за тридцать тысяч франков, вдруг выросла до миллиона. А ведь у него было только имя, принесшее ему столько горестей и унижений. Имя, от которого он избавился. А бывший Галле, веселый, разбитной парень, изредка нехотя подает ему милостыню.

Вы правильно сказали: невероятно! Ему ничего не удавалось. Всю жизнь он промучился. Никто ни разу не протянул ему руку помощи. Его подросший сын взбунтовался и уехал в надежде чего‑то добиться, а отец остался влачить жалкое существование. Только его жена покорилась судьбе.

Я не говорю, что она ему помогала или утешала его. Она просто покорилась судьбе, потому что понимала: тут уж ничего не поделаешь. Несчастный человек, всю жизнь соблюдавший диету. И вдруг он оставляет ей триста тысяч франков. Больше, чем у них было за всю совместную жизнь.

Триста тысяч! Этого достаточно, чтобы тут же примчались ее сестры, чтобы генеральный советник начал расточать ей улыбки. Вот уже пять лет, как Галле еле таскал ноги. Приступы печени следовали один за другим. Легитимисты дают столько, сколько он мог бы получить, прося милостыню. Ну а здесь, у бывшего Галле, ныне Сент‑Илэра, ему удается время от времени вырвать тысячу франков. Но некий господин Жакоб отбирает у него большую часть того, что он собирает по крохам. Да, удивительный человек! Во всем себя ограничивая, он платит больше двадцати тысяч в год по страховому договору. Он предчувствует, что настанет день, когда он больше не сможет бороться с отчаянием, если только сердце его не остановится само по себе. Несчастный, одинокий человек без конца куда‑то ездит, нигде не чувствует себя дома, разве только когда ловит рыбу в безлюдном месте. Он родился некстати в обнищавшей семье, родственники совершили ошибку, отдав с трудом накопленные несколько тысяч франков за его обучение. Он неудачно продал свое имя. Неудачно начал сотрудничать с легитимистами, когда это движение угасало. Женился он тоже неудачно. Даже сын пошел не в него, а в Прежанов.

Каждый день, совсем того не желая, умирают счастливые и здоровые люди. А он, вот незадача, не умирает. В случае самоубийства страховку не выплачивают. Он возится с часами, с пружинами. Он хорошо знает, что очень скоро уже не сможет бороться. И вот господин Жакоб требует двадцать тысяч. У него их нет. Никто ему таких денег не даст. У него приготовлена пружина. Но как утопающий, который хватается за соломинку, он стучится в дверь к тому, кто вместо него получил миллион. У него нет надежды. И все‑таки он приходит снова. Он уже попросил комнату окнами во двор, он не верит в механику и предпочитает более простой способ – с колодцем. Так он прожил жизнь, смешной неудачник. Но и комната окнами во двор занята. Значит, ему придется к тому же карабкаться на стену. А из трех пуль вылетела только одна! Вы же сказали: «Его правая щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоит, глядя в одну точку, словно ждет чего‑то». Разве он не провел всю свою жизнь в напрасном ожидании? Хотя бы какая‑нибудь удача! Нет. У него не было даже тех маленьких радостей, которые то и дело случаются у других и часто остаются просто незамеченными. Ему пришлось ждать двух последних выстрелов, которые так и не прозвучали, и он был вынужден сам довести дело до конца.

Мегрэ замолчал и так сильно сжал зубами черенок трубки, что тот сломался.

А его собеседник, искоса взглянув на комиссара, пробормотал:

– И все‑таки он был жулик.

С минуту Мегрэ пристально смотрел на него блестящими глазами. Он поднял свою большую руку и почувствовал, как напрягся от страха владелец Маленького замка. Мегрэ долго не опускал руку, словно наслаждаясь его смятением, и, наконец, хлопнул Сент‑Илэра по плечу.

– Вы правы: он – мошенник. Что же касается вас, то существует давность, не так ли?

– Вы должны знать законы лучше меня, но мне кажется…

– Разумеется, разумеется. Существует давность. И закон предусматривает, что, если сын присваивает имущество отца, пусть даже нечестным путем, в этом нет состава преступления. Так что Анри Галле, как и вам, нечего бояться. До сих пор ему удалось скопить только сто тысяч франков. Вместе с капиталом его любовницы это составляет сто пятьдесят тысяч. А ему нужно пятьсот, чтобы переехать в деревню, как ему советуют врачи. Вы же сказали, господин Сент‑Илэр: «Невероятно!» Нет преступления. Нет обвиняемого. Некого сажать в тюрьму, разве что моего самоубийцу за шантаж легитимистов, не приди ему в голову удачная мысль скрыться от правосудия под очень простым строгим надгробным камнем, не слишком дорогим, но изысканным, на кладбище Сен‑Фаржо. Разрешите, я прикурю. Не бойтесь, теперь можете действовать левой рукой. Сейчас больше нет причин отказываться от удовольствия организовать в Сансере футбольный клуб. Вы станете его почетным президентом.

Внезапно лицо комиссара изменилось, он медленно отчеканил:

– Убирайтесь!

– Но я…

– Убирайтесь!

Сент‑Илэр завертелся на месте, не зная, что сказать, и, наконец, выдавил:

– Мне кажется, комиссар, вы преувеличиваете, и если…

– Не через дверь. Через окно. Вы знаете дорогу, правда?

Держите, вы забыли свой ключ.

– Когда вы успокоитесь, я вам…

– Договорились. Вы пришлете мне ящик того пенистого вина, которым вы меня угощали.

Сент‑Илэр не знал, улыбнуться ему или испугаться.

Мегрэ тяжелой походкой приближался к нему, и он инстинктивно отступил к окну.

– Вы мне не дали вашего адреса.

– Я пошлю вам открытку. Гоп‑ля! А вы в хорошей форме для своего возраста.

Он резко захлопнул окно и остался один в номере, освещенном яркой электрической лампочкой.

Кровать была в том же виде, как в тот день, когда Эмиль Галле вошел в эту комнату. Черный костюм из прочного сукна понуро висел на вешалке.

Мегрэ нервно схватил фотографию, стоявшую на камине, сунул ее в желтый конверт со штампом отдела идентификации и надписал адрес г‑жи Галле.

Часы показывали начало одиннадцатого. Парижане, приехавшие на машинах, шумели на террасе, где работал портативный патефон.

Они жаждали танцев. А г‑н Тардивон, раздираемый почтением к роскошным автомобилям и состраданием к протестам уже улегшихся спать постояльцев, вел переговоры с вновь прибывшими, пытаясь перевести их в зал.

Мегрэ прошел по коридору, пересек кафе, где какой‑то коновод играл на бильярде со школьным учителем, и вышел на террасу в тот момент, когда какая‑то пара, танцевавшая фокстрот, вдруг остановилась.

– Что говорит хозяин?

– Что постояльцы уже спят. Он просит, чтобы мы не так шумели.

Светились два фонаря на висячем мосту, и порой в воде Луары поблескивали огоньки.

– Значит, нельзя танцевать?

– Только не на террасе.

– А здесь было бы так романтично!

Тардивон с сочувствием прислушивался к этому диалогу и, вздыхая, разглядывал автомобили своих привередливых клиентов: затем он заметил Мегрэ.

– Я накрыл вам в маленькой гостиной, комиссар. Итак, что нового?

Патефон все еще работал. Из окна второго этажа женщина в ночной рубашке с оборками смотрела на непрошеных гостей и кричала мужу, который, вероятно, лежал в постели:

– Да спустись же ты, заставь их замолчать! Спать не дают.

Другая пара – наверное, продавец из универмага и машинистка – наоборот, защищала приехавших автолюбителей в надежде познакомиться с ними и провести не такой, как обычно, скучный вечер.

– Я не буду ужинать, – заявил Мегрэ. – Пусть мой багаж доставят на вокзал.

– К поезду одиннадцать тридцать две? Вы уезжаете?

– Уезжаю.

– Но может быть, вы что‑нибудь выпьете? У вас есть, по крайней мере, проспект нашего отеля?

Тардивон вытащил из кармана проспект с видом гостиницы, изготовленный с десяток лет назад, если судить по плохой репродукции.

На картинке был изображен отель «Луара» с поднятым над вторым этажом флагом и террасой, запруженной клиентами.

Тардивон во фраке улыбался, стоя на пороге, а официантки с подносами в руках замерли перед объективом.

– Спасибо.

Мегрэ сунул проспект в карман, на секунду повернулся к крапивной дороге.

В Маленьком замке только что осветилось одно из окон, и Мегрэ мог поклясться, что Тибюрс де Сент‑Илэр раздевается, собираясь спать и, чтобы обрести душевное равновесие, бормочет что‑нибудь вроде:

– Он должен был все‑таки понять. Во‑первых, существует давность. Он почувствовал, что я не хуже его знаю римское право. И потом, Галле все‑таки был мошенником.

Какие же можно предъявить ко мне претензии?

И все‑таки разве не вглядывается он с некоторым страхом в темные углы комнаты?

В Сен‑Фаржо, вероятно, уже погас свет в спальне, а г‑жа Галле с волосами, накрученными на бигуди, забыв о собственном достоинстве, тихо плачет, глядя на пустое место рядом с собой в постели.

Ее могли бы утешить сестры и зятья, из которых один был государственным советником. Ведь ее вновь приняли в их тесный семейный круг.

Мегрэ вяло пожал руку рассеянному Тардивону, наблюдавшему за действиями автомобилистов, которые решили ужинать и танцевать в зале.

Звуки шагов комиссара гулко раздавались на пустынном висячем мосту. В песчаных берегах почти неслышно струилась река.

Он представил себе Анри, постаревшего на несколько лет, с землистым лицом, с удлинившимися и ставшими еще тоньше губами в обществе Элеоноры, черты которой с возрастом обострились, а весь ее облик стал комичным.

Наверное, они будут ссориться по любому поводу. В особенности из‑за своих пятисот тысяч франков…

Эти двое наверняка их накопят.

– Можешь говорить что угодно, но твой отец…

– Запрещаю тебе дурно отзываться о моем отце… Кем ты была, когда я тебя встретил?

– Ты это прекрасно знал…

До самого Парижа он спал тяжелым сном, в котором кишели омерзительные расплывчатые фигуры.

Собираясь заплатить за кофе с коньяком, который он залпом выпил в буфете на Лионском вокзале, он вытащил из кармана проспект отеля «Луара».

Рядом с ним скромно одетая девушка ела рогалик, макая его в чашку шоколада. Он оставил проспект на стойке.

Выйдя на улицу, Мегрэ обернулся и увидел, что девушка мечтательно рассматривает висячий мост и несколько деревьев, окружающих заведение г‑на Тардивона.

«Может быть, она будет ночевать в той самой комнате», – подумал Мегрэ. А Сент‑Илэр в зеленоватом охотничьем костюме предложит ей выпить пенистого вина со своего виноградника.

– Можно подумать, ты возвращаешься с похорон, – заметила г‑жа Мегрэ, когда он вошел к себе в квартиру на бульваре Ришар‑Ленуар. – Ты хоть перекусил?

– Ты права, – произнес он, с удовольствием глядя на знакомую обстановку. – Раз он похоронен…

И добавил, хотя она все равно не могла его понять:

– Все‑таки я предпочитаю заниматься настоящими мертвецами, убитыми настоящими убийцами. Разбуди меня в одиннадцать. Мне нужно подать донесение шефу.

Он не отважился признаться, что не собирается спать, а думает о том, как составить рапорт. Если изложить все как есть, г‑жа Галле лишится трехсот тысяч франков страховки, возненавидит сына, а заодно Элеонору и Тибюрса де Сент‑Илэра, снова рассорится с сестрами и зятьями.

Он представил себе это дело, в котором переплелись интересы многих людей, их неприязнь друг к другу, бесконечные судебные процессы. Быть может, какой‑нибудь дотошный судья даже велит эксгумировать – для повторной экспертизы – тело Галле.

Мегрэ отослал вдове фотографию покойного. Ему этот выцветший портрет был уже не нужен.

«Правая его щека стала красной. Хлынула кровь. А он все стоял, глядя в одну точку, словно ждал чего‑то».

– Покоя, черт возьми, вот чего он ждал! – проворчал Мегрэ, поднимаясь с постели раньше назначенного часа.

Немного позже, опустив голову, он докладывал шефу:

– Считайте, что это неудача. Придется прекратить это запутанное дело.

А сам тем временем думал:

«Врач утверждает, что он прожил бы еще не больше трех лет. Ничего страшного, если страховая компания понесет урон в шестьдесят тысяч франков: ее капитал составляет девяносто миллионов…»

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства