Шлюз номер один. Глава 11

Шелест дождя за распахнутым окном вызывал в памяти образ садовника, безмятежно поливающего свои посадки, и каждый порыв ветра приносил в столовую дыхание влажной плодородной земли.

Стороннего наблюдателя, каким был бригадир Люкас, эта сцена в рамке окна – неподвижные фигуры, залитые ярким светом, – могла довести до умопомешательства – настолько она казалась безжизненной, всего лишь картиной художника.

Первым пришел в себя Дюкро; он расправил плечи и вздохнул:

– Вот так‑то, ребятки.

Это были ничего не значащие слова, но все же разрядка. Оцепенение прошло. Дюкро шевельнулся и с удивлением огляделся, как человек, неожиданно увидевший совсем не то, чего ожидал.

Однако на самом деле в столовой ничто не изменилось. Все по‑прежнему неподвижно сидели на своих местах. Было так тихо, что шаги Дюкро, направившегося к двери, прямо‑таки оглушили всех.

– Эта дуреха Мели ушла… – буркнул он, возвратясь. И повернулся к жене: – Жанна, тебе придется пойти сварить кофе.

Г‑жа Дюкро вышла. Кухня, видимо, находилась совсем близко: не успела за хозяйкой захлопнуться дверь, как послышался скрип кофейной мельницы. Берта встала и принялась убирать со стола.

– Вот так‑то! – повторил Дюкро, обращаясь прежде всего к Мегрэ.

Взгляд, которым он при этом окинул комнату, придал его словам вполне определенный смысл: «Спектакль окончен. Мы снова в семейном кругу. На кухне варится кофе, позвякивает посуда».

Он был совсем опустошен, размяк и хотел пить.

Словно человек, не знающий, чем бы ему заняться, он подошел к камину, взял динамитный патрон, положенный туда Мегрэ, повертел в руках и, увидев на нем клеймо, повернулся к Гассену:

– Из моих? С Вентейльского карьера?

Старик кивнул. Дюкро, задумчиво глядя на патрон, пояснил:

– Мы всегда держим их на баржах. А помнишь, как мы подрывали такие в рыбных местах?

Потом он положил патрон обратно. Ему не хотелось ни садиться, ни оставаться на ногах. Вероятно, он с удовольствием бы поговорил, только не знал, о чем.

– Понимаешь, Гассен? – вздохнул он, наконец останавливаясь в метре от старика.

Тот вперился в него маленькими потухшими глазами.

– Нет, ты, конечно, ничего не понимаешь! Ну, да не важно. Посмотри‑ка лучше на них!

Дюкро кивнул на жену и дочь, которые, как черные муравьи, суетились у стола. Дверь оставалась открытой, из кухни доносилось шипение газовой горелки. И хотя дом был большой, даже излишне большой, казалось, семья перекроила его по своей скупой мерке.

– Так было всегда! Я целые годы изо всех сил тянул их за руки. Потом, чтобы прочистить мозги, шел в контору и орал на придурков. Потом… Спасибо. Без сахара.

Первый раз за все время он не нагрубил дочери, и она удивленно воззрилась на него. Веки у нее набрякли, на щеках выступили красные пятна.

– Хороша, ничего не скажешь! Знаешь, Гассен, все женщины иногда бывают такими. Ей‑богу! Ну, успокойся. Мы в семейном кругу. Я тебя люблю. Надо наконец раз и навсегда…

Г‑жа Дюкро машинально взяла вязанье, уселась в уголке и усердно заработала длинными стальными спицами. Дешарм помешивал кофе.

– Знаешь, что мне больше всего отравило жизнь? То, что я переспал с твоей женой! Сначала просто по глупости. Сам не знаю, зачем я это сделал. Ведь потом я Уже не мог быть с тобой таким, как раньше. Из окна я видел на барже тебя, и ее, и девчушку… Да заговори же ты! Дело в том, что твоя жена сама не знала, от кого у нее дочка. Может, от меня, может, от тебя…

Берта глубоко вздохнула. Отец бросил на нее суровый взгляд. Не ее это дело. Плевать ему и на нее, и на жену.

– Понимаешь, старина? Ну, давай скажи что‑нибудь.

Он обошел Гассена, не осмеливаясь на него взглянуть: слова его падали медленно, с долгими паузами.

– На самом‑то деле, из нас двоих счастливее был ты.

Несмотря на ночную прохладу, ему было жарко.

– Хочешь, я отдам тебе этот патрон? Ты же знаешь, я не побоюсь взлететь на воздух. Но надо, чтобы кто‑то остался с малышкой.

Взгляд его упал на Дешарма, попыхивавшего сигаретой, и все презрение, на какое он был способен, выплеснулось из его зрачков. Однако вслух он бросил только:

– Тебе это интересно?

И добавил, когда тот не нашелся что ответить:

– Ладно, оставайся. Ты мне мешаешь не больше, чем кофейник: ты же и разозлиться‑то по‑настоящему не способен.

Он взял стул за спинку, осмелился наконец поставить его перед стариком, потом сел и, коснувшись колен Гассена, продолжал:

– Ну, так как? Тебе не кажется, что мы почти договорились? Скажи, комиссар, что мне отломят за Бебера?

Он говорил об этом, как в домашнем кругу говорят после обеда о недавнем отпуске, а жена его продолжала вязать, ритмично позвякивали спицы.

– Вероятно, отделаетесь двумя годами: впрочем, присяжные, может, и вовсе дадут срок условно.

– Это ни к чему. Я устал. Два года полного покоя – это же замечательно. А потом?

Жена его подняла голову, но ничего не сказала.

– Потом, Гассен, я обзаведусь паровичком, очень маленьким, как «Орел‑один»…

И почему‑то вдруг севшим голосом закончил:

– Да скажи мне, Бога ради, хоть слово! Ты так и не понял, что все остальное ровным счетом ничего не значит.

– Что я должен тебе сказать?

Старик не знал этого. И вообще больше ничего не соображал. Воскрешение стародавней трагедии всегда сбивает с толку. Старик же был сбит до такой степени, что к нему вдруг вернулась былая манера держаться: робко, приниженно, как бедный проситель, сидел он на стуле, не смея шевельнуться.

Дюкро встряхнул его за плечи.

– Вот видишь! А может случиться еще кое‑что! Например, завтра ты уйдешь на своем «Золотом руне». А потом, в один прекрасный день, когда ты совсем ничего не ждешь, вдруг услышишь, что тебя окликнут с какого‑то буксира. И это буду я сам, в рабочей спецовке! Ребята ничего не поймут. Станут говорить, что я разорился. Но ты не верь. Просто я устал тащить воз…

Он не сдержался и с вызовом посмотрел на Мегрэ.

– Знаете, я ведь и сейчас еще могу от всего отпереться, а вам, скорей всего, не найти будет доказательств! Вот что я надумал сделать. Знали бы вы, до чего я додумался!

Когда я, раненный, оказался у себя и полицию уже подняли на ноги, я решил повернуть дело себе на пользу, чтобы вся семейка взбесилась.

Мегрэ обернулся и бросил взгляд на его дочь и зятя.

– Удобней случая мне было не найти!

Дюкро провел ладонью по лицу.

– Гассен! – крикнул он, словно забыв, о чем только что говорил, и глаза его зло сверкнули, а когда старик на него посмотрел, спросил: – Это все? Ты на меня не в обиде? Ты же знаешь: захоти ты мою жену вместо…

Его душили слезы, но дать им волю он не мог. Не мог он и другого – обнять своего товарища. Он подошел к распахнутому окну, закрыл его, привычным движением мелкого буржуа задернул шторы.

– Послушайте, дети мои, уже одиннадцать. Предлагаю всем переночевать у меня, а завтра отправиться…

Последующие слова были обращены, главным образом, к комиссару:

– Не бойтесь, у меня нет ни малейшего желания сбежать, напротив! Да, кроме того, у вас там внизу инспектор. Жанна, приготовь‑ка нам по глотку грога, а потом ляжем спать…

Жена послушно, как простая служанка, взяла и отложила спицы. А Дюкро, подойдя к двери во двор, крикнул в темноту сырой ночи:

– Господин инспектор, идите сюда! Вас требует ваш шеф…

Промокший насквозь Люкас глядел оторопело и встревоженно.

– Для начала выпейте с нами.

И вот, можно сказать, под занавес, все собрались вокруг стола, держа в руках стаканы с горячим грогом.

Когда Дюкро протянул свой, чтобы чокнуться с Гассеном, тот, не моргнув глазом, шумно выпил.

– На кроватях есть простыни?

– Вряд ли, – отозвалась Берта.

– Ступай, постели.

Немного погодя он доверительно сообщил Мегрэ:

– Устал я от всего этого до смерти, но мне все‑таки стало полегче.

Женщины переходили из комнаты в комнату, стелили постели, доставали для всех ночные рубашки. Мегрэ, положив в карман патрон, потребовал от Дюкро:

– Отдайте мне револьвер и поклянитесь, что другого в доме нет.

– Клянусь.

Впрочем, занавес уже упал, драма ушла в прошлое.

Атмосфера в доме изменилась. Теперь она была такой, какая бывает после похорон, когда все чувства уступают место усталости. Судовладелец опять подошел к Мегрэ и сказал, указывая рукой на дом со всем, что в нем было.

– Сами видите! Даже в такой вечер, как сегодня, им непременно надо учинить какую‑нибудь мерзость.

Скулы у Дюкро пылали сильнее обычного, вероятно, у него начинался жар. Он первым поднялся по лестнице, показывая дорогу. По обеим сторонам коридора тянулись комнаты, обставленные, как номера в гостинице.

Дюкро кивнул на первую:

– Это моя. Думайте, что хотите, но я никогда не мог спать без жены.

Она разыскивала в шкафу шлепанцы для Мегрэ и услышала слова мужа, который тут же шлепнул ее:

– Бедная моя старушка. Идем! Похоже, на паровичке я все‑таки выкрою для тебя местечко.

День едва занялся, а Мегрэ, уже полностью одетый, накинув на плечи одеяло – было очень сыро, – стоял, облокотясь на подоконник. Гравий во дворе еще не просох, и, хотя дождь прекратился, с карнизов и деревьев вовсю капало.

Сена казалась совсем серой. Перед шлюзом стоял буксир с четырьмя баржами. Вдалеке, между двух темных рядов деревьев, окаймлявших излучину, поднимался еще один караван судов.

Поверхность воды холодно поблескивала, Мегрэ снял одеяло и привел себя в порядок. Итак, за ночь ничего не произошло. По крайней мере, он ничего не слышал.

Для полной уверенности он отворил дверь в коридор.

Инспектор Люкас стоял на своем посту.

– Входи.

Бледный, до смерти усталый Люкас вошел, напился воды из графина и, став у окна, потянулся.

– Ничего! Никто не шелохнулся. Позже всех угомонились молодые. Они прошептали до часу ночи.

Приехал на велосипеде шофер – он жил в другом месте.

Люкас вздохнул:

– Полжизни за чашку кофе, только погорячее!

– Пойди свари!

Казалось, кто‑то услышал его желание: в коридоре мелькнула тень, и мимо бесшумно прошла г‑жа Дюкро, в халате и легкой косынке на голове.

– Уже встали? – искренне удивилась она. – Сейчас приготовлю завтрак.

Разыгравшаяся накануне сцена на ней никак не сказалась. Г‑жа Дюкро оставалась сама собой, какой, должно быть, была всегда – унылой и работящей.

– Подожди в коридоре.

Чтобы окончательно разогнать сон, Мегрэ умылся холодной водой; когда он снова подошел к окну, Сена была уже совсем другой: караван барж вошел в шлюз, вода посветлела. В небе появились розовые тона, запели птицы. Послышался шум мотора: шофер вывел из гаража машину. Но день еще не наступил. Воздух хранил ночную свежесть, жаркие лучи солнца еще не разбудили землю.

– Шеф, он здесь…

В комнату вошел Дюкро, непричесанный, со спущенными подтяжками, в рубашке, широко распахнутой на груди.

– Вам ничего не надо? Дать вам бритву?

Потом он перевел взгляд на Сену, но увидел совсем не то, что комиссар.

– Вот те на! Они уже опять взялись за песок!

Внизу зашумела кофейная мельница.

– Скажите, что мне можно взять с собой в тюрьму?

Он не шутил, просто спрашивал.

– Если хотите, отправимся сразу же после завтрака и подбросим Гассена на баржу – тогда я, может быть, увижу Алину.

Дюкро на самом деле был огромен, а полуодетый, в топорщившихся на ногах брюках, и вовсе походил на медведя.

– Мне надо еще кое‑что у вас спросить. Помните, что я говорил о деньжонках? Я, конечно, могу это сделать – то‑то дочка с зятьком взбесятся! Только вот в нынешних обстоятельствах…

На этом дело и кончилось. Дюкро словно очнулся после тяжелого похмелья, с горечью во рту, но с холодной головой…

– Во всяком случае, уж кто‑кто, а ваши конкуренты порадуются…

Этого оказалось довольно. В Дюкро снова проснулся рачительный хозяин.

– Какого адвоката вы посоветовали бы мне взять?

Засвистел буксир, оповещая о себе следующий шлюз, а заодно уточняя количество своих барж. Неслышно, в войлочных туфлях, подошла г‑жа Дюкро.

– Кофе на столе, – робко проронила она.

– Ничего, если я спущусь к столу в таком виде? Знаете, старая привычка. Надо только предупредить Гассена.

Комната старика была рядом. Дюкро постучал.

– Гассен! Эй, старина! Гассен!

Ему почему‑то вдруг стало страшно. Пальцы лихорадочно зашарили по двери – где же ручка? Наконец дверь открылась; Дюкро сделал шаг и в недоумении повернулся к Мегрэ.

Комната была пуста. Постель стояла нераскрытой, ночная рубашка с расправленными рукавами, которую вечером положила г‑жа Дюкро, так и лежала на одеяле.

– Гассен!

Окно было плотно закрыто, и Мегрэ невольно с подозрением посмотрел на инспектора. Но вот что‑то привлекло внимание Дюкро: в одном месте штора слегка топорщилась. Он подошел ближе и спокойно, хладнокровно ее отогнул.

На стене висел человек, темный, непомерно вытянувшийся. Веревка оказалась непрочной, при первом же прикосновении она порвалась, и старик с тяжелым стуком рухнул на землю. Тело, уже успевшее застыть, походило на статую, и было даже странно, что оно не разбилось.

В несвежем воздухе столовой еще висел тяжелый запах табака выкуренных накануне трубок; на залитой вином, усыпанной пеплом скатерти в беспорядке стояли грязные бокалы.

Во дворе у только что раскрытого окна ждала машина.

Г‑же Дюкро и молодой чете, чьи шаги доносились со второго этажа, – супруги еще не были готовы к завтраку, – ничего не сказали.

Дюкро же, водрузив на стол локти, ел так, как не ел никогда раньше: ожесточенно заглатывая, прямо пожирая пищу, словно его подгонял ненасытный голод. Он не говорил ни слова. Слышался только звук жующих челюстей да шумное хлюпанье, когда судовладелец жадно втягивал в себя кофе с молоком.

– Принеси пиджак, воротничок и галстук.

– Разве ты не пойдешь одеваться в спальню?

– Делай, что тебе говорят.

Быстро расправляясь с завтраком, он смотрел в пространство. Потом встал из‑за стола, чтобы надеть пиджак, но вдруг почувствовал, что ему нечем дышать.

– Я собрала чемодан, – пролепетала жена.

– Потом, потом.

– А Берту ты не подождешь?..

Она кивнула на потолок, но Дюкро опять промолчал.

– А как же Гассен?

– Им займется инспектор, – поспешил вмешаться Мегрэ.

Действительно, Люкас уже позвонил в местный участок и в прокуратуру.

И они неловко, с неуместной поспешностью отбыли вдвоем. Перед отъездом Дюкро, может быть даже машинально, поцеловал жену в лоб.

– Так ты обещаешь, Эмиль? У нас снова будет буксир?

– Да, да.

Дюкро спешил. Казалось, что‑то подгоняет его. Он тяжело плюхнулся на заднее сиденье, а Мегрэ приказал шоферу:

– В Шарантон.

Ни тот, ни другой не оглянулись назад. Зачем? И только когда машина на несколько километров углубилась в лес Фонтенбло, Дюкро вдруг сжал Мегрэ руку:

– А ведь я в самом деле не понимаю, зачем спал с его женой!

И тут же, без перехода, обратился к шоферу:

– Вы не могли бы побыстрей?

Его неумытое, обросшее щетиной лицо казалось грязным. Он пошарил в кармане трубку, но не нашел – забыл дома. Шофер протянул ему голубую пачку сигарет.

– Можете думать, что хотите, но мне редко когда бывало так хорошо, как вчера вечером. Мне все казалось… Да нет, этого не объяснишь. Знаете, что сделала моя старуха, когда мы легли? Прикорнула у меня под боком, заплакала и сказала, что я очень добрый.

Говорил Дюкро невнятно, как будто в горле у него что‑то застряло.

– Быстрей, черт побери! – еще раз бросил он шоферу.

И вот они уже проезжают Корбейль, Жювизи, Вильжюиф, а со всех сторон спешат машины с окрестных вилл – в понедельник утром все возвращаются в Париж. Опять жарко, как накануне, светит солнце. Ночной дождь освежил поля и деревья, все вокруг буйно зеленеет. У заправочной станции с восемью ярко‑красными бензоколонками в ряд пришлось остановиться.

– У вас найдется сто франков?

Дюкро протянул шоферу бумажник. Но вот и Париж, авеню Орлеан. Сена. В конторе на набережной Целестинцев моют окна. Дюкро наклонился к дверце. У маленького бистро остановил машину.

– Могу я купить трубку и табаку?

В заведении нашлась только двухфранковая трубка вишневого дерева. Он медленно набил ее. А набережные все убегали и убегали назад. Они уже проехали мимо бочек Берси.

– Не так быстро!

Впереди завиднелся шлюз и поверху камеры – порожняя баржа. Камнедробилка уже работала. На баржах, приткнувшихся к причалам, сушилось белье. У окон бистро столпились речники в фуражках – увидели хозяина.

– Поезжай лучше… – начал было Дюкро.

Однако тут же подавил минутную слабость и спустился по каменной лестнице. На свой дом, на служанку в открытом окне он даже не взглянул и молча ступил на шаткие мостки «Золотого руна». Со всех сторон с ним здоровались люди, толпившиеся на соседних баржах.

Мегрэ и он одновременно склонились над люком.

Алина с ребенком на руках, обнажив грудь, сидела у стола, накрытого скатертью в мелкий цветочек, и, бездумно глядя куда‑то, тихо баюкала малыша. Когда его жадные губки теряли сосок, она машинально, заученным движением, засовывала его обратно.

Было жарко. Печь, видимо, топилась уже давно. На вешалке висел толстый пиджак старого Гассена, под ним стояли начищенные башмаки.

Неторопливо, но твердо Мегрэ отстранил Дюкро от люка, потом подвел к штурвалу и протянул письмо, написанное на листке бумаги из бистро в Самуа.

«Пишу тебе, чтобы ты знала, что я чувствую себя хорошо, и, надеюсь, ты тоже…»

Дюкро ничего не понял. Но вот, мало‑помалу, перед глазами у него возник постоялый двор, деревня в Верхней Марне и сестра Гассена, которую он когда‑то знал.

– Ей там будет хорошо, – сказал Мегрэ.

Солнце палило все жарче. Какой‑то речник на ходу крикнул Дюкро: «С „Альбатросом“ авария в Мо».

И, наверно, очень удивился, не получив ответа.

– Поехали?

Со всех сторон на них смотрели речники. Один, приложив руку к козырьку, даже пошел им навстречу.

– Скажите, хозяин, камень разгружать?

– Потом, потом.

– Да ведь…

– Отстань, Юбер!

По серой мостовой вытянулась цветная полоска трамвая. Камнедробилка, казалось, перемалывала сам пейзаж: на все, что было вокруг, ложилась тонкая белая пыль.

Машина развернулась. Дюкро посмотрел в заднее окошко.

– Ужасно! – вздохнул он.

– Что?

– Ничего.

Неужели Мегрэ действительно не понял? Тем не менее ему очень хотелось, чтобы шофер поторопился: каждая пролетавшая минута была чревата опасностью. На лбу Дюкро выступили крупные капли пота. В какой‑то момент, когда они обгоняли трамвай, пальцы его сами собой вцепились в ручку дверцы.

Нет! У него хватило ума удержаться. Наконец они въехали на Новый мост. Шофер обернулся: «К табачной лавке?»

Красно‑белый табачный киоск был на своем месте – перед конной статуей Генриха IV.

– Остановитесь здесь, – распорядился Мегрэ. – Потом вернетесь в Самуа и подождете…

Право, лучше пройтись пешком – всего‑то сто метров. По набережной. Дюкро шел со стороны парапета.

– Значит, теперь вы можете отправиться к себе? – обернулся он вдруг к Мегрэ. – Выиграли два дня!

– Еще не знаю.

– Там хорошо?

– Спокойно.

Еще двадцать метров, потом перейти улицу, а дальше – дальше почерневшие здания Дворца правосудия, громадный портал предварилки и окошечко с правой стороны.

Второй раз пальцы Дюкро вцепились в руку комиссара, и, пока оба переходили дорогу, на него опять напало удушье.

– Не могу!

Ему просто необходимо было говорить – о Сене, трамвае, веревке, обо всем, что могло бы помешать…

На тротуаре он обернулся. Дежурный узнал Мегрэ.

Окошечко открылось.

– Не могу! – еще раз повторил Дюкро и вошел под гулкую арку; а перо уже погрузилось в фиолетовые чернила, готовясь внести его имя и фамилию в тюремную ведомость.

Спускавшийся по Сене буксир дал два гудка, сообщая, что проходит под второй аркой. И тотчас же идущая вверх бельгийская баржа отвернула в сторону и наискось, поперек течения, устремилась в третью.

Оставить свой комментарий

Пожалуйста, введите ваше имя

Ваше имя необходимо

Пожалуйста, введите действующий адрес электронной почты

Электронная почта необходима

Введите свое сообщение

Европейский, криминальный © 2014 Все права защищены

История пиратства